Тяжесть гор

09.07.2011

Тяжела ли гора?

Сама по себе она может и тяжела, но до тех пор, пока мы не пытаемся поднять её, для нас она тяжелой не будет.

Эту метафору один из моих учителей, Ачан Суват, часто использовал для объяснения способа прекратить страдание, связанное с проблемами жизни. Вы не отрицаете их существования — горы действительно тяжелы — и вы не бежите от них. Как Ачан Суват объяснял далее, вы занимаетесь ими, когда это нужно, и решаете их, когда это возможно. Вы просто учитесь не таскать их на себе. Вот в чём заключается искусность в практике — в способности жить с реальными проблемами, не отягощая ими своё сердце.

В качестве первого шага в освоении этого искусства, полезно взглянуть на источник метафоры Ачана Сувата — наставления Будды о dukkha — чтобы получить полное представление о том, в каких пределах эта метафора применяется.

Слово «дуккха» печально известно в связи с трудностью его перевода. В Палийском каноне, оно применяется и к физической, и к психической боли и беспокойству, в диапазоне от значительного страдания до тончайшего чувства обремененности или ограниченности. Палийские комментарии объясняют дуккху как «то, что тяжело переносить». Ачан Махабува, мастер Тайской лесной традиции, переводит это слово как «всё, что давит на сердце». Хотя ни одно слово не охватывает все эти значения, слово «напряжение» — т.е. нагрузка на тело или ум — выглядит настолько близким к Пали, насколько возможно; «страдание» можно использовать там, где «напряжение» кажется неоправданно мягким.

Наставления Будды были сосредоточены на проблеме напряжения, поскольку он нашёл способ преодолеть его. Для того чтобы понять его способ, мы должны увидеть, какие области нашего опыта отмечены напряжением. С его точки зрения, опыт делится на две большие категории: составной (sankhata) — складывающийся из причинных сил и процессов; и несоставной (asankhata). Весь обычный опыт — составной. Даже такое простое действие, как разглядывание цветка — составное, поскольку оно зависит от физических условий, поддерживающих существование цветка и всего комплекса физических и психических факторов, участвующих в самом акте разглядывания. Единственный несоставной опыт необычен — нирвана — ведь она не зависит от каких бы то ни было причинных факторов.

В несоставном опыте напряжение совершенно отсутствует. Однако его связь с составным опытом более сложна. Когда Будда говорил о дуккхе с точки зрения трех основных характеристик — непостоянства, тягостности и безличности — он сказал, что всему составному опыту свойственна тягостность. С этой точки зрения даже разглядывание цветка тягостно, несмотря на явное удовольствие, оно зависит от хрупкой напряженности факторов, чьё сочетание составляет этот опыт.

Итак, если мы хотим выйти за пределы напряжения, мы должны выйти за рамки составного опыта. Но здесь возникает проблема: что мы будем использовать, чтобы достичь несоставного? Мы не можем использовать в этих целях несоставной опыт — по определению — он не может играть никакой роли в причинных процессах. Его нельзя использовать в качестве инструмента. Так что нам нужен способ использовать для этого составной опыт.

Чтобы удовлетворить эту потребность, Будда учил о дуккхе и в другом смысле — в контексте четырех благородных истин. Здесь, в стратегических целях, он подразделяет составной опыт на три истины — напряжение, его причина (жажда), а также способ его прекращения (благородный восьмеричный путь). Несоставной опыт — оставшаяся истина: прекращение напряжения. Определяя первую истину, Будда сказал, что составной опыт тягостен, только когда он сопровождается привязанностью. В этом смысле, разглядывание цветка не будет тягостным, если мы не привязываемся к такому опыту и не пытаемся сделать его основой своего счастья.

Итак, очевидно, что в двух этих контекстах Будда говорит о дуккхе в двух разных смыслах. Метафора горы, использованная Ачаном Суватом, помогает объяснить, как они связаны между собой. Тяжесть горы — это дуккха как общая характеристика, напряжение, свойственное всему составному опыту. Тот факт, что гора тяжела только для того, кто пытается её поднять — это дуккха как благородная истина: напряжение, которое связано с наличием привязанности — той привязанности, что превращает физическую боль в психическую, благодаря которой старение, болезнь и смерть становятся психическим страданием.

Будда учил о дуккхе как об универсальной характеристике, чтобы побудить нас задумываться о предметах своих привязанностей: действительно ли они стоят того чтобы за них держаться? Если нет, зачем продолжать их удерживать? Если бы жизнь не предлагала лучших удовольствий, чем те, которые мы получаем от привязанности, наставления Будды о напряжении в таких явлениях, как разглядывание цветка, могли бы выглядеть неучтиво и недоброжелательно. Но побуждая нас задумываться об оборотной стороне обычных удовольствий, он стремился открыть нашим сердцам нечто несомненно положительное: высшую форму счастья, полностью лишенную страдания и напряжения, возникающую только при полном отпускании. Поэтому он учил о дуккхе и как о благородной истине — чтобы сосредоточить наше внимание на источнике действительной проблемы: не на тягостности опыта, а на нашем неведении, которое проявляется в мысли о том, что мы должны привязываться к опыту. И хорошо, что проблема заключается именно в этом. До тех пор, пока существуют горы, мы мало что можем сделать с их весом, но мы можем учиться избавляться от своей привычки поднимать их и таскать на себе. Мы можем научиться перестать привязываться. Это положит конец нашим страданиям.

Чтобы понять, как отпускать действенно, полезно приглядеться к Палийскому слову, означающему привязанность — upadana — оно имеет также и второе значение: получение питания, подобно тому, как растение получает питание из почвы, а огонь — от топлива. Это второе значение слово «упадана» применимо и к уму. Когда ум привязан к предмету, он кормится этим предметом. Чтобы компенсировать мучительное внутреннее ощущение пустоты, он пытается питаться чувственными удовольствиями, имуществом, отношениями, признанием, положением в обществе — чем угодно. К сожалению, такая подпитка ума в лучшем случае временна, поэтому мы постоянно жаждем большего. Но неважно как упорно ум пытается владеть и управлять источниками своего питания, чтобы обеспечить себе постоянные запасы, эти источники непременно разрушатся. И тогда ум отягощается поиском новых мест кормёжки.

Так что вопрос напряжения сводится к пищевым привычкам ума. Если бы ум не должен был кормиться, он не страдал бы. В то же время, он не создавал бы трудностей для людей и вещей, которые, посредством овладения и управления, он употребляет в пищу. Если мы хотим положить конец собственным страданиям и в то же время облегчить тяготы других, то должны усилить ум до такой степени, чтобы ему не нужно было питаться, и отточить его проницательность настолько, чтобы он не хотел питаться. Когда он не должен и не хочет кормиться, он будет отпускать, не дожидаясь приказа.

Если бы мы могли просто достичь такого различения и перестать привязываться, практика прекращения дуккхи была бы быстрой и лёгкой. Однако метафора питания помогает объяснить, почему для освобождения от привязанностей не достаточно просто видеть их недостатки. Если мы недостаточно сильны, чтобы обходиться без питания, ум будет продолжать поиск новых способов кормиться и привязываться. Так что, чтобы укрепить ум, сначала мы должны освоить здоровые пищевые привычки. Только потом он будет в состоянии больше не питаться.

Как ум питается и привязывается? В Палийском каноне перечисляются четыре способа:

(1) привязанность к чувственной страсти к образам, звукам, запахам, вкусам и осязательным ощущениям;
(2) привязанность к воззрениям относительно мира и описаниям собственных жизней;
(3) привязанность к предписаниям и практикам — то есть к заданным способам действовать; и
(4) привязанность к идеям о «я» — то есть к представлениям о том, что мы обладаем или не обладаем истинной личностью, или о том, какой эта личность может быть.

Лишь в редкие моменты обычный ум не привязан хотя бы одним из этих способов. И даже когда мы оставляем одну из форм привязанности, мы делаем это, как правило, в пользу другой. Мы можем отказываться от пуританский воззрений, потому что они служат препятствием чувственным удовольствиям; или мы отказываемся от чувственных удовольствий, потому что они противоречат представлению о том, что мы должны оставаться здоровыми и поддерживать форму. Наше представление о том, кем мы являемся, может изменяться в зависимости от того, какое из наших многочисленных пониманий «я» приносит больше страдания — оно разрастается до ощущения космического единства, когда мы чувствуем ограниченность в объединённости ума с телом; и стягивается в маленький панцирь, когда нас ранит отождествление с космосом, который наполнен жестокостью и грязью. Потом нас начинает подавлять ничтожность нашего конечного «я», и мы можем перейти к идее отсутствия «я», что в свою очередь тоже угнетает.

Итак, наши умы мечутся от привязанности к привязанности, как птицы, запертые в клетках. Когда мы осознаем, что находимся в неволе, мы, естественно, ищем способ освободиться, но куда бы мы ни отправились, это оказывается очередной стенкой клетки. Мы можем начать сомневаться в том, что способ освободиться существует или думать, что разговоры о полном освобождении — это просто древний архетипический идеал, не имеющий ничего общего с жизнью людей. Но Будда был великим стратегом: он понял, что одна из стен клетки на самом деле является дверью, и если мы умело с ней обойдёмся, она широко раскроется.

Иначе говоря, он обнаружил, что способ выйти за пределы привязанности состоит в превращении наших четырёх видов привязанности в путь к отказу от них же. Нам понадобятся некоторые чувственные удовольствия — соответствующее питание, одежда и жилище — чтобы найти в себе силы выйти за пределы чувственной страсти. Нам понадобятся правильные воззрения — видение всех явлений, в том числе и самих воззрений, с точки зрения четырех благородных истин — чтобы расшатать привязанность к воззрениям. Нам понадобится образ жизни, ограниченный пятью нравственными предписания и практика медитации, чтобы прочно утвердить ум в таком состоянии, где он сможет отбросить привязанность к практикам и предписаниям. В качестве основы всего этого, нам понадобятся здоровые чувства любви к себе, ответственности перед собой и самодисциплины — чтобы овладеть практиками, ведущими к прозрению, помогающими прорваться сквозь свою привязанность к представлениям о «я».

Итак, путь к прекращению страдания мы начинаем не с попытки немедленно отсечь привязанности, а с обучения привязываться более дальновидно. С точки зрения аналогии питания, мы не пытаемся лишать ум пищи. Мы просто изменяем его диету, отлучаем его от нездоровой пищи в пользу здоровой, развиваем внутренние качества, которые сделают ум настолько сильным, что он никогда больше не будет нуждаться в пище.

В каноне перечислены пять таких качеств:

убежденность в принципе кармы — в том, что наше счастье зависит от наших собственных действий;
упорство в отказе от неумелых качеств и развитии взамен них умелых качеств;
памятование;
сосредоточение; а также
различение.

Из них сосредоточение — в смысле джханы или глубокой поглощенности — это сила, которая в Буддийской традиции наиболее часто сравнивается с хорошей, здоровой пищей. Сутта в Ангуттара Никае (VII.63) сравнивает четыре уровня джханы с провизией, запасенной в пограничной крепости. Ачан Ли, один из мастеров Тайской лесной традиции, сравнивает их с провизией, нужной для путешествия через безлюдный, бесплодный лес. Или, как о восторге джханы говорится в двухсотом стихе Дхаммапады:

О! Мы живем очень счастливо,
хотя у нас ничего нет.
Мы будем питаться радостью,
как сияющие боги.
(пер. В.Н. Топорова)

Что же касается различения: когда ум укреплен здоровой пищей сосредоточения, он способен начать созерцать недостатки необходимости питаться. Эта часть наставлений Будды многим из нас совершенно не по нутру, потому что питание, во всех смыслах этого слова, является нашим основным способом взаимодействия с окружающим миром, способом наслаждаться им. Наше самое заветное чувство взаимосвязанности с миром — то, что некоторые называют со-бытиём (interbeing) — это, на самом базовом уровне, взаимопоедание. Мы кормимся другими, и они кормятся нами. Иногда такие отношения питают обе стороны, иногда нет, но в любом случае сложно представить какие-либо длительные отношения, при которых ничего не потребляется ни физически, ни психически. В то же время, питание — это деятельность, в ходе которой мы испытываем самое сокровенное ощущение самости. Мы определяем себя через удовольствия, людей, идеи и действия, к которым мы не перестаём возвращаться за кормом.

Итак, нам трудно представить мир, какую бы то ни было возможность наслаждения — и даже самих себя — вне участия во взаимопоедании. Наше общее сопротивление идее прекращения питания — одному из самых непопулярных наставлений Будды — происходит, по большей части, от недостатка воображения. Нам сложно понять, что он пытался сказать нам. Поэтому ему пришлось предписать нам некое сильнодействующее лекарство, чтобы подтолкнуть наши умы к новому видению.

Здесь начинают действовать его наставления о дуккхе или напряжении. Когда ум силён и хорошо накормлен, он может начать объективно рассматривать напряжение, связанное с необходимостью питаться. Наставления о дуккхе как универсальной характеристике сосредоточены на недостатках того, что ум использует в качестве пищи. Иногда он привязан только к страданию. Он привязан к телу, даже когда мучается от боли. Он привязан к своим предпочтениям и отношениям, даже если это приносит тоску, горе и отчаяние. Иногда ум привязан к удовольствиям и радостям, но удовольствия и радости, в свою очередь, становятся тягостными, когда они истощаются и изменяются. В любом случае, все к чему ум привязан, по сути своей является составным, всегда присутствует хотя бы тончайшее напряжение, связанное с поддержанием этого соединения. Это относится не только к грубым внешним обстоятельствам, но даже к самым утончённым уровням сосредоточения ума.

Когда мы видим, что напряжением характеризуются вообще все вещи, к которым мы привязаны, это помогает развеять их привлекательность. Удовольствия начинают выглядеть пустыми и фальшивыми. Даже наши страдания, — которые мы с порочной гордостью частенько приукрашиваем — начинаются казаться банальными, когда они сведены к их общей характеристике — напряжению. Это помогает воспринимать их более трезво.

Конечно, некоторые люди возражают против идеи созерцанию дуккхи, свойственной пище ума — на том основании, что такое созерцание не отдаёт должного множеству радостей и удовольствий жизни. Будда, однако, не отвергает существования удовольствия. Он просто объясняет, что если вы сосредоточены на привлекательности своей пищи, вы никогда не будете в состоянии перерасти свои пищевые пристрастия. Это всё равно что просить алкоголика размышлять о тонком вкусе вина или виски.

Дуккха свойственна не только тому, чем мы питаемся, но также и самому процессу питания. Это основной момент наставлений Будды о дуккхе, выступающей в качестве благородной истины. Если мы должны питаться, мы являемся рабами своих потребностей. А можем ли мы полагаться на свою способность действовать благородно, когда требования этих надсмотрщиков не выполнены? Взаимопоедание не всегда приятно. В то же время, до тех пор, пока мы должны кормиться, мы являемся жертвами всякого рода неуверенности в источниках своей пищи, находимся во власти людей или сил, управляющих ими. Если мы не можем обходиться без них, мы прикованы к ним. Ум не может посещать места, где нет никакой пищи. А, как уверяет Будда, как раз в тех местах, находящихся за пределами обычного кругозора ума, возможно наивысшее счастье.

Цель двух этих размышлений — о напряжении свойственном и пище ума, и способам питаться — состоит в повышении восприимчивости к ограничениям, с которыми мы, в противном случае, миримся — иногда беспечно, иногда слепо, не задумываясь. Когда такое осмысление наконец достигает цели — понимания того, что они не оправдывают своей цены, мы избавляемся от одержимости желанием питаться. И, в отличие от тела, ум может стать настолько силен, что ему не нужно будет больше сохранять привязанность или получаться поддержку — даже от пути практики. Когда он становится достаточно силен в убежденности, упорстве, памятовании, сосредоточении и различении, ему может открыться измерение — бессмертное — где ни он не питается, ни им не питаются. Это устраняет и «едока», и страдания, связанные с питанием. Иначе говоря, когда мы полностью вникли в бессмертное, дуккха как общая характеристика — уже не проблема; дуккха как благородная истина — больше не существует.

И тут вы обнаруживаете нечто неожиданное: горы, которые вы пытались поднять — это побочный продукт вашего питания. Когда вы перестаёте питаться, новые горы не образуются. Хотя вокруг вас и могут оставаться горы прошлой кармы, в конечном счете они выветриваются и на их месте не возникает новых. А до тех пор, их вес больше не вызывает трудностей. Когда вы наконец перестали пытаться их поднять, вас больше ничего не тяготит.

Это перевод статьи «The Weight of Mountains » из сборника Thanissaro Bhikkhu «The Karma of Questions: Essays on the Buddhist Path»
Текст можно копировать, переформатировать, распечатывать, публиковать – распространять любым способом при условии, что 1) он будет доступен безвозмездно; 2) все копии и производные от текста (включая переводы) сохранят ссылку на первоисточник; 3) во всех копиях и производных будет сохранён текст этой лицензии.
В остальном, права принадлежат автору оригинала.

draft — 09.07.2011

 

 

 

 

 

 

 

Метки: ,
ae опубликовал в рубрике Thanissaro Bhikkhu, Карма вопрошания, Перевод

Follow comments via the RSS Feed | Оставить комментарий | Trackback URL

Отправить комментарий

Чтобы комментировать - авторизуйтесь.

 


Система Orphus
Следить на Facebook или Twitter
Powered by Wordpress, Theme by Shlomi Noach, openark.org